Вторая часть моего ника имеет политическое, идеологическое происхождение. Это понятно, тут и объяснять нечего. В юности я активно интересовалась политикой. Под ником liberal я долго тусовалась на разных форумах, так что он уже приклеился ко мне, как родной, и стал вторым именем. Хотя самоидентификация через политику и идеологию для меня сейчас, прямо скажем, очень мало актуальна. Есть в жизни более интересные вещи :)

Когда я регистрировалась в ЖЖ, то хотела сначала назваться просто liberal - по привычке, т.к. под этим ником меня знают те, кто заманил меня в ЖЖ. Но это имя уже было занято англоязычным сообществом.

Тогда я решила назваться abu, но этот ник тоже уже кто-то забил (и не использует, гад!). В итоге родился этот странный гибрид. Он мне уже порядком надоел, но пока не придумала ничего взамен. Когда придумаю - переименуюсь :)

А с происхождением словечка abu - все совсем не очевидно :) Если кто-то думает, что оно имеет арабское происхождение, а весь ник тогда следует переводить как "отец Либерала", то он сильно ошибается. Я не то что не имела этого в виду, мне и в голову не пришли такие ассоциации, это уже потом мне на эти аллюзии добрые люди указали. Ну какой из меня араб (хе-хе!) и, тем более, какой из меня отец, вы сами подумайте :)

Происхождение у слова abu - книжно-компьютерное. В буквальном смысле: такое прозвище (Абулафия, сокрашенно - Абу) было у компьютера в книжке Умберто Эко "Маятник Фуко", от имени средневекового каббалиста Авраама бен Самуила Абулафии.

Так вот, когда я заводила себе ЖЖ, то как раз читала эту книжку (или незадолго до того).

Несколько цитат из книжки:


...довольно быстро мне попался связный текст,
напечатанный на принтере. Судя по датировке файла, это были первые пробы
работы на компьютере. Они так и назывались "Абу". Я тут же вспомнил первые
дни, когда Абулафия только-только появился в нашем издательстве. Бельбо
совершенно потерял покой, вел себя как ребенок, Гудрун похмыкивала,
Диоталлеви отпускал иронические замечания.
Файл "Абу" представлял собой открытое письмо Якопо Бельбо всем
насмешникам его жизни. Письмо довольно сумбурное, "на новенького", выдающее
невероятное комбинаторное исступление, с которым Бельбо набросился на
электронную машину. Человек, который говорил о себе с обычной бескровной
улыбочкой: однажды-де он понял, что ему не светит роль главного героя, и
выбрал себе роль умного наблюдателя; бессмысленно писать, если нет серьезной
мотивации, гораздо лучше переписывать уже написанное, то есть быть хорошим
редактором, - этот человек обнаружил для себя в компьютере некий
галлюциноген. Он бренчал на клавиатуре, как подбирают собачью польку на
стареньком домашнем пианино, когда никто не слушает и не судит. Творческая
мысль не имела к этому отношения; затерроризированный письмобоязнью, он не
воспринимал данный процесс как письмо, а только как пробу автоматического
устройства, как физзарядку ума. И в то же время, освободившись от присущих
фобий, он увидел в этой новой игре выход в подростковое состояние, столь
любезное пятидесятилетним. В любом случае, каким-то образом, его природный
пессимизм и сложные расчеты с прошлым как-то отступили на второй план перед
возможностью контакта с памятью неорганической, вещной, покорной,
безответственной, внеисторической, до того по-человечески бесчеловечной, что
он на время переставал чувствовать собственную знаменитую "болезнь бытия".

Имя файла: Абу

О яснейшее утро конца ноября, в Начале было Слово, гнев, о богиня,
воспой Ахиллеса, Пелеева сына, Муза прелестница, Муза печальница. Точка и
новая строчка. Само идет на новую строчку.
Проба проба проба parakalew parakalew. Хорошая программа строит
анаграммы. Если вы написали роман из жизни южных штатов, героя зовут Ретт
Батлер, а героиню Скарлетт, а потом вам это не понравилось, надо только дать
команду, и Абу поменяет всех Реттов Батлеров на князей Андреев, всех
Скарлетт на Наташ, Атланту на Москву, и готова война и мир.
Абу все может. Сейчас я напишу фразу и заставлю Абу поменять все "а" на
"акка" и все "о" на "улла" и получится по-фински.
Аккабу все муллажет. Сейчаккас я наккапишу фракказу и заккастаккавлю
Аккабу пулламенять все "акка" накка "аккаккакка" и все "улла" накка
"уллакка" и пуллалучится пулла-фински.
О счастье, о головокружение неподобия, о мой идеальный
читатель/писатель, обуреваемый идеальной "несонницей" (О поминки по
Финнегану, о нежная, возвышенная тварь!). Не думает за тебя, а помогает тебе
думать за него. Механизм стопроцентной духовности. Ежели пишешь гусиным
пером, скрипя по засаленной бумаге и макая его ежеминутно в чернильницу,
мысли опережают друг друга и рука не успевает за мыслью, если печатаешь на
машинке, буквы перепутываются, невозможно поспеть за скоростью собственных
синапсов, побеждает тупой механический ритм. А вот с ним (может быть, с
нею?) пальцы пляшут как им угораздится, мозг объединен с клавиатурой, и
порхаешь посреди неба, у тебя как у пташки крылья, ты сочиняешь
психологический критический разбор ощущений первой брачной ночи.
А теаперь явот что с делаю, напечатаою кучок вслепуб, в затем возьму
этоу кучу орфографияечких мо н смров и потребу= от малшины
сдубллировать ее и перенести во врепменную память, И песть после жтого снова
вывесдется и из Лимба на эжокран, в хвосте за самой слбойю
Вот так, я напечатал кусок вслепую, а затем взял эту кучу
орфографических монстров, и сдублировал свои ошибки, и перенес их во
временную память, и снова воспроизвел всю кучу в хвосте за самой собою, но в
выправленном виде, и теперь она - образец аккуратности, по амбарам
поскребли, колобок нам испекли, и глаз любуется и душа услаждается.
Я мог бы, исправив текст, выкинуть предыдущий кусок: оставляю его
только для демонстрации того, как на этом экране могут сосуществовать бытие
и долженствование, случайность и необходимость. А мог бы убрать порочный
кусок из видимого текста, но сохранить в виртуальной памяти, накапливая
таким образом каталог предыдущих стадий, не лишая загребущих фрейдистов и
асов "критики вариантов" ни радостей научного сыска, ни профессионального
удовлетворения, ни академических лавров.
Эта память лучше настоящей, потому что настоящая, вероятно благодаря
суровой школе, научена запоминать, но не научена забывать. Диоталлеви самым
сефардическим образом балдеет от своих дворцов с огромными лестницами, а
потом там дальше, дальше - статуя воина, насилующего полонянку, и коридоры с
тысячами комнат, и в каждой комнате - чудища подлы, позорны, и тревожные
видения, странные призраки, оживающие мумии, и с каждым зрелищем
сассоциирован в сознании некоторый факт, категория, какой-то элемент
устройства космоса, то силлогизм, то не имеющий конца сорит - силлогизм в
форме цепочки, - вереницы апофегм, ожерелья гипаллагов, розы зевгм, кадрили
гистеронов-протеронов, апофантические речи, иерархии стихий, процессии
равноденствий, параллаксы, гербарии, генеалогии гимнософистов - и далее до
бесконечности, то Раймунд, то Камилл, достаточно отоспаться воображением к
этим зрительным картинам и немедленно снова выстраивается великая цепь
бытия, идешь направо love, идешь налево joy, - привет вам от Лавджоя, так
"все, что разлисталось по вселенной", у вас в глубинах памяти "как в книгу
совершенную сплелось", Пруст в сравнении с подобной штукой - детская
бирюлька. Однако однажды мы с Диоталлеви сели изобретать ars oblivionalis1-
и не сумели сформулировать правила забвения. Это бесполезно: можно брести в
поисках утраченного времени по самым хрупким следочкам, как Мальчик с
Пальчик по лесной тропинке, но у вас не получится специально сбить с пути
время обретенное. Мальчик с Пальчик возвращается как штык, с этим ничего не
поделаешь. Не существует технологии забвения, в этом смысле мы все еще ждем
от природы случайных милостей - мозговых кровоизлияний, амнезии, хирургии и
что там еще может стрястись, ну, скажем: путешествия, пьянство, лечение
сном, самоубийство.
А Абу вместо всего этого предлагает широкий выбор локальных
мини-самоубийств, временных амнезий, безболезненных афазий.
Где ты была сегодня ночью, Л
Вот так вот, мой нескромный читатель, ты не узнаешь никогда, а ведь эта
оборванная линия строкой выше, кончающаяся пустотой, не что иное как зачин
одной ужасно предлинной фразы, которую я на самом деле написал, но потом
захотел как бы никогда не иметь ее написанной (и никогда не иметь
произнесенной даже про себя), потому что хотел, чтобы то, что я написал,
никогда бы не бывало произошедшим. И достаточно простого нажатия клавиши,
млечная пена захлестнула фатальный, нежеланный кусок текста, я шлепнул по
"отмене сигнала" и текст исчез.
Но и это не все. Трагедия самоубийцы в том, что обычно, выпрыгнув из
окна и пролетая между седьмым и шестым этажами, он всей душою взывает: "Ах,
если бы я мог переиграть!" Но это дудки. Никто переиграть не может. Бац. А
мой Абу милосерден, он позволяет обратный ход, я еще восстановлю мой
исчезнувший текст, если только не слишком тянуть и сразу щелкнуть по клавише
восстановления. Какое счастье. Исключительно потому, что всегда в нашей
власти вспомнить - теперь мы умеем забывать.
Не пойду я больше по окрестным барам разносить в щепки неприятельские
миноносцы боевыми снарядами, покуда алкоголь окончательно не развалит на
обломки меня самого. Здесь гораздо интереснее: здесь можно расщеплять мысли.
Здесь галактика из тысяч тысяч астероидов, все выстроились по ранжиру,
беленькие-зелененькие, на выбор, все созданы вами. Фиат Люкс, Биг Бэн, семь
дней, семь минут, семь секунд, и вот пожалуйста, сотворяется мир вековечной
текучести, где не существует ни четких космологических линий, ни временных
связей, здесь орднунг не мус зайн3 и возможен поворот обратно, такожде и во
времени, письмена рождаются и тонут, идут ко дну и снова выплывают
невозмутимо, выйдут из небытия и спокойно канут туда же, и ты волен их
вызывать, переставлять, тасовать, и стирать и тереть их, они растворяются и
снова гектоплазмируются в отведенном им месте, это субмаринная симфония
перетягиваний и влажных разрывов, студенистый вальс самопожирающих комет,
они как рыбина из Yellow Submarine, прикоснитесь подушечкой пальца и
непоправимое поползет назад в пасть прожорливой вокабуле, так и ухнет в ее
зубы, а она засосет и хрряп, мрак, не удержишь - сожрет самое себя,
раздуется от собственного несуществования, Черная дыра Чешира.
А если пишешь такое, которое стыдно писать, можно вогнать все это в
мягкую дискетку, а на дискетку наложить вето - придумать пароль, и никто не
сумеет прочитать, что в ней зашифровано, это находка для шпионов, записал,
запечатал и привет, можешь гулять с диском в кармане и никакой Торквемада не
дознается, что там за секреты, будут знать только ты и он (и Он?). Пусть
даже предположим, что тебя пытают, ты соглашаешься стучать, сдать свой
Секрет, настучать пароль, а вместо этого нажимаешь секретную кнопку и все, и
пиши пропало, вся твоя криптограмма навеки перестает существовать.
Ой, тут было что-то написано, я нечаянно тюкнул пальцем, все исчезло.
Что это было? Не помню. Знаю только, что очень важных Откровений там не
было. Хотя за будущее не поручусь.


(...)
А что есть Абулафия со своим тайным банком файлов? Укладка всего, что
Бельбо знал или думал, что знает; его София. Бельбо избрал таинственное имя,
открывающее доступ к Абулафи, к предмету его любовных ласк (единственному!),
но лаская его, он воображает Лоренцу, он ищет слово, которое поможет ему
владеть Абулафией, но в то же время и Лоренцей, ищет талисман, он хочет
проникнуть в сердце Лоренцы и понять его, как понимает сердце Абулафии; он
хочет, чтобы Абулафия оставался непроницаем для всех, как для него самого -
Лоренца, он верит, что способен охранить, объять и овладеть тайной Лоренцы,
как овладел тайной Абулафии...


(...)
На этот раз от ненависти к Абулафии, к его тупым приставаниям - "Есть у
вас ключевое слово?" - я рявкнул: "Нет".
Экран вздрогнул и начал заполняться буквами, линиями, списками,
излились хляби слов. Я взломал Абулафию.
Я так обезумел от своей победы, что даже не задумался: а почему Бельбо
выбрал именно это слово? Теперь-то я понимаю почему и понимаю, что он в
некую минуту озарения понял то, что понимаю теперь я. Но в четверг я думал
только об одном: победа!


(...)
Только теперь, после того как я взломал, вместе с секретом Абулафии,
секрет психологии Бельбо, я вижу: то, что я принимал за высшую трезвость и
что считал принципом жизни, было проявлением подавленности. Депрессивным
интеллектуальным либертинажем он маскировал неутоленную жажду абсолюта. Это
было трудно уловить с первого взгляда, потому что в Бельбо моменты бегства,
колебания, отчужденности компенсировались моментами безудержной
говорливости, когда он, в экстазе от собственного неверия, создавал
альтернативные абсолюты.


(...)
Среди файлов Абулафии я обнаружил много страниц псевдодневника, который
Бельбо доверил дискетам, убежденный, что они не выдадут его и не развенчают
настойчиво создаваемый им образ обыкновенного наблюдателя. Некоторые были
датированы давними годами. Ясно, что Бельбо переписал в компьютер старые
заметки - то ли просто так, из сентиментального чувства, то ли собираясь их
как-то литературно обработать. Другие отрывки относились к последним
нескольким годам, когда он уже познакомился с верным Абу. Бельбо писал ради
механического упражнения, ради одинокой "работы над ошибками", уверяя себя,
что не "творит" и не имеет никакого отношения к творчеству, так как
творчество, даже когда порождает ошибку, всегда диктуется любовью к кому-то,
кто не является нами. Однако Бельбо, сам того не зная, обходил сферу с
другой стороны и приходил в ту же точку. Он творил, хотя лучше бы было ему
не творить; и в этом берет начало его любовь к Плану - именно из потребности
написать Книгу, пусть даже состоящую из только - исключительно и всецело -
намеренных ошибок. Кувыркаясь в своей пустоте, вы можете убеждать себя,
будто состоите в общении с Единым; но как только вы начали возиться с
глиной, пускай даже электронной, вы - демиург, и от этого никуда не деться,
а кто собирается сотворить мир, тот неизбежно уже запятнан и ошибками и
злом...


(...)
Теперь, однако, я знаю, что он писал на Абулафии гораздо более
сложную повесть, и в ней лихорадочная пляска цитат переплеталась с его
собственной личной мифологией. Получив возможность перетасовывать фрагменты
чужой жизни, он наконец почувствовал, что способен описать, под этим
прикрытием, собственную. Нам он об этом файле ни разу не говорил.
Мы же об этом ничего не знали. И меня гложет сомнение: то ли он,
собравшись с духом, экспериментировал со своими возможностями использовать
вымысел, то ли, подобно сатанисту, отождествлял себя с Великой Историей,
которую выворачивал наизнанку.


(...)
От одного только чтения записей Бельбо, занесенных в Абулафию, мне
хотелось колотиться головой о стенку. Чтобы увериться, что хотя бы стенка
существует реально.